Хрустальная гора русского нарратива: Поэтика архетипов от Афанасьева до Зоны
I. Введение: Археология смысла
В истории культуры существуют фигуры, чья роль подобна роли подземных ключей, питающих реку. Они не всегда заметны на поверхности, но именно от них зависит полноводность и жизненная сила основного течения. Александр Николаевич Афанасьев – именно такой ключ. Скромный чиновник Московского главного архива Министерства иностранных дел, историк права по образованию и мифолог по призванию, он в середине XIX века совершил великую реформу в сфере духа. Он не создавал империй и не писал романов, вошедших в золотой фонд литературы. Он собирал, систематизировал и возвращал народу то, что принадлежало ему по праву рождения, но было утрачено в сумерках полупросвещения, – его собственный голос.
Многотомное собрание «Народные русские сказки» (1855—1863) стало тем событием, которое философы культуры назовут позже «археологией сознания». Афанасьев, вдохновленный собранием братьев Гримм и теоретическими построениями мифологической школы, созданной одним из братьев Гримм, Якобом, действовал как археолог духа. Он снимал пласты позднейших наслоений, чтобы обнажить архетипический фундамент, на котором веками строилось социальное взаимодействие в наших краях. Под «поэтической чистотой и детским простодушием народного произведения», о которых он пишет в предисловии к изданию 1873 года, скрывалась сложнейшая система координат – космогония, этика, социальная утопия и психологическая типология, свернутые в тугую пружину сказочного нарратива.
Сегодня, когда русская культура со всей остротой осмысляет свои современные возможности, двухсотлетие Афанасьева дает нам повод задаться фундаментальным вопросом: как устроена та матрица смыслов, которую он с такой любовью реконструировал? Как фольклорный архетип становится литературным характером, как сказочная топика преображается в философский концепт и как древний миф о мачехе и падчерице превращается в язык современной автофикшн-прозы о травме? Мы попытаемся проследить эти превращения, опираясь на оптику социальной философии, психоанализа и семиотики.
II. Иван-дурак как подлинность и как аналитический философ
В самом сердце афанасьевского собрания находится фигура, которая станет главным антропологическим открытием русской мысли, – Иван-дурак. Формула «У отца было три сына: два умных, третий дурак» повторяется в сказках с упорством ритуала. Что стоит за этим противопоставлением? Русская философская традиция, от славянофилов до Бердяева, увидит в этой фигуре ключ к русской идее.
Очевидно, что «ум» старших братьев – это ум практический, рассудочный, эгоистичный. Это бытовая эпистемология накопления и безжалостности. Иван-дурак предлагает иную эпистемологию. Его «глупость» – это не интеллектуальная недостаточность, а принципиально иной способ бытия-в-мире. Он не просчитывает, а доверяет; не накапливает, а отдает; не борется за место под солнцем, а принимает то, что посылает судьба. В терминах экзистенциальной философии Иван-дурак – это человек, живущий в модусе подлинности (Сёрен Кьеркегор, Мартин Хайдеггер). Он не озабочен тем, что скажут «они» (das Man), не стремится соответствовать социальным ожиданиям, не боится показаться смешным. Именно эта открытость бытию позволяет ему вступать в диалог с теми силами, которые закрыты для старших братьев: с волшебным конем, с Бабой-Ягой, с самой смертью.
Существует, однако, еще одно измерение фигуры Ивана-дурака, которое до сих пор ускользало от нашего внимания, но без которого понимание его архетипической роли было бы неполным. Речь идет о его отношении к языку, мышлению и так называемым «глубоким вопросам». В этом измерении Иван предстает перед нами не просто как носитель «русской души» или экзистенциальной подлинности, но как фигура, удивительным образом предвосхищающая интенции аналитической философии XX века – от позднего Людвига Витгенштейна до Гилберта Райла и Джона Остина.
Аналитическая философия, в ее терапевтическом измерении, видела свою главную задачу не в решении традиционных метафизических проблем, а в их разоблачении как псевдопроблем, возникающих из-за неправильного употребления языка. Витгенштейн в «Философских исследованиях» предлагает знаменитую формулу: философа нужно лечить от болезни, которая состоит в том, что он задает вопросы там, где никаких вопросов на самом деле нет. Философская проблема, по Витгенштейну, имеет форму «Я не нахожу выхода». И выход этот заключается не в построении новой теории, а в распутывании языковых узлов, в возвращении слов от их метафизического употребления к повседневному.
Иван-дурак – природный витгенштейнианец. Он не попадает в ловушки языка, потому что не участвует в языковых играх, порождающих эти ловушки. Когда старшие братья строят планы, обсуждают, рассчитывают, взвешивают варианты, Иван молчит или говорит что-то «нелепое». Иван идет наобум, доверяясь случайности. Но именно случайность (встреча с говорящим зверем, нахождение волшебного предмета) выводит его к цели. В терминах аналитической философии Иван не пытается решить проблему «как найти счастье» на том же уровне языка, на котором она поставлена. Он меняет языковую игру. Он не ищет решения – он ищет выход из самой ситуации «поиска решения». Он перестает спрашивать «как?» и просто начинает идти.
Гилберт Райл в понятии «систематически вводящие в заблуждение выражения» показал, как структура языка может создавать иллюзию существования сущностей, которых на самом деле нет (например, «университетов» как отдельных субстанций, помимо составляющих их колледжей и людей). Старшие братья как раз и являются жертвами таких иллюзий. Они верят в «счастье» как в вещь, которую можно добыть, в «царство» как в объект завоевания, в «судьбу» как в написанный сценарий. Иван же имеет дело только с тем, что дано непосредственно: с дорогой, по которой идет, с человеком, которого встретил, с голодом, который испытывает. Он последовательно избегает гипостазирования