Лев Данилкин: Хороший вкус нужен критику, но не сочинителю
Бесспорно самая обсуждаемая книга последних лет – биография легендарного директора Пушкинского музея (ГМИИ) Ирины Антоновой, написанная бывшим литературным обозревателем журнала «Афиша» Львом Данилкиным. «Палаццо Мадамы» стала бестселлером – только «в бумаге» новинка уже разошлась в количестве 46 000 копий.
Успеху в немалой степени поспособствовала яростная дискуссия, разгоревшаяся в соцсетях в первые месяцы после публикации. Кого-то возмутил «непарадный» характер портрета – в книге рассказывается и про авторитарный стиль управления Антоновой, и про скандальную эпопею с «трофейными» произведениями искусства, вывезенными из Германии (неудобный сюжет, о котором в советское время было не принято говорить). Многим показалась вызывающей и форма рассказа – серия эссе, где в каждой главе тот или иной эпизод из жизни Антоновой сопоставляется с шедевром мировой живописи.
– Помните момент, когда вы впервые испытали сильное эмоциональное переживание от столкновения с искусством? И случилось ли это – вдруг – в Пушкинском?
– Нет, у меня нет такой истории – что я зашел однажды в Пушкинский, увидел «Девочку на шаре» и хлопнул себя по лбу: я должен написать книгу об Антоновой! Хотя теоретически это вполне правдоподобный сценарий, и у меня были в жизни пара таких моментов, когда контакт с некой формой искусства мгновенно меняет твою картину мира.
В первый раз это было в году 1992-м. Я случайно, понятия не имея, кто автор, и не подозревая, на что именно я там напорюсь, купил в книжной лавке при Музее кино сборник рассказов Владимира Сорокина. Стал читать его в метро – и, кажется, на «Геологах», на «мысть-мысть-мысть учкарное сопление» испытал что-то похожее на «синдром Стендаля» (т. е. эстетический шок. – «Ведомости»). Шок, почти обморок – от открывшегося вдруг пространства нового, от того, как сложился вдруг и рухнул весь мой предыдущий литературный опыт, вся огромная конструкция, которая казалась незыблемой.
Второй эпизод связан с музыкой, когда я впервые услышал голос контратенора. Это был генделевский «Ксеркс», и там пел такой Леандро Марциотти, не бог весть какая звезда, ноунейм, в общем, но я на всю жизнь запомнил имя. И я потом слышал сотни, наверное, других исполнителей. Но именно тогда был оглушительный совершенно момент, пронзительная, невыносимая красота, которая раз – и за секунду обесценила, девальвировала все мои повседневные, подтвержденные долгой практикой представления о том, что возможно в искусстве.
– Как тогда в вашей жизни появилась Ирина Антонова?
– В разделе «Благодарности» я упоминаю имя человека, которому признателен за идею этой книги. Я знал, разумеется, кто такая Антонова, но до того, чтобы написать ее биографию, сам бы не додумался. Этот человек был издатель – несостоявшийся в итоге. Он отказался публиковать мою книгу.
– Если не секрет, почему первое издательство решило не публиковать книгу? Форма показалась слишком смелой или были какие-то другие причины?
– У меня нет мотивированного отказа – только «спасибо-мы-не-будем-это-печатать». Видимо, портрет героини, который я написал, не вписывался в ту коллекцию, которую они собирают. Так или иначе я крайне рад, что в итоге моя вещь попала в галерею «Альпины».
«Антонову воспринимают как ролевую модель»
– Легко ли люди из музейной среды соглашались на откровенные интервью? И не было ли проблем с тем, чтобы получить доступ к архиву ГМИИ?
– Нет, не легко соглашались. Я самый неподходящий в мире человек для того, чтобы брать у кого-то интервью. И единственное, что меня подталкивало пытаться еще и еще, – это осознание, что либо я прямо сейчас набираю вот этот номер, либо книги не будет. Потому что именно эту книгу без интервью написать было нельзя. Возможно, пару раз мне помогло то, что мои собеседники понимали, кто я, – хотя в целом искусствоведческое сообщество абсолютно герметичное и очень мало пересекается с другими. Им наплевать – будь ты хоть лауреат «Большой книги», хоть гонщик «Формулы-1». Исключения можно пересчитать по пальцам, но зато я хорошо помню их. Насколько я понял, Михаил Борисович Пиотровский читал «Ленина» и поэтому разговаривал со мной крайне любезно. Хотя, возможно, я льщу себе и он со всеми разговаривает одинаково вежливо.