Нам ничего не подходит
По просьбе «Сноба» писатель Сергей Шаргунов возвращается во времена, когда «Юность» была для него не местом работы, а мечтой и состоянием души. Времена рукописей, загадочных и властных поэтесс, стальных зубов, песнопений под гусли и букв, выпадающих из печатных машинок
Та весна была особенной. Было грязно и ветрено, и от сильного резкого ветра он тоже становился порывист и угловат и по улицам ходил быстро. Он проживал тогда юность. Если спросить, чем она отличается от молодости, вспомнил бы серые, изнутри светящиеся дни и вечера, когда огни города странно мигали и плыли, как в реке.
Он хотел быть писателем. Интернета у него не было, впрочем, и мобильника. Он писал новые и новые рассказы, но и старые не брали. Иногда носил их на дискете, иногда распечатывал и отдавал приятелям, таким же студентам, и внимательно смотрел, как читают, иногда сам зачитывал вслух — обычно хвалили.
Один круглый тип постарше с рыжей бородой и в черной шляпе, по повадкам юродивый, отобрал три рассказа в самиздатовский альманах и все обещал, целый год, найти деньги и выпустить, пусть тиражом сто экземпляров, и устроить презентацию в каком-нибудь «салоне» — это вдохновляло писать дальше. Чтобы толстяк не передумал, нужно было освежать общение с ним: гулять по центру, немного стыдясь его визгливого смеха и стучащей трости, или подолгу выслушивать по телефону его поток словес и даже песнопения под гусли.
Господи, ну когда уже напечатают?..
Печататься хотелось — всегда.
Всё началось со стихов.
В семнадцать лет отстучал их целую стопку на машинке — даже компьютера тогда не имел, – использовал замазку, белила, копирку, важная буква «и» вдруг, как назло, отпала, вписал ее во все пробелы — и отнес в журнал «Москва» на Арбат. Ждал, что возьмут и восхитятся, но никто не перезвонил, а напоминать о себе не стал.
Тогда же, увидев на университетской доске объявлений «открытый вечер поэзии», решился идти туда и читать. Долго шел по морозу, но внутри оказалось пусто, ошибся датой, на входе надушенная женщина жарко обсуждала с вахтером кого-то, как же он был талантлив — представилось, что безвременно умершего сына. Назавтра пришел туда же. В зальчик набились девушки и бабушки. Выступавшие записались заранее и готовно декламировали, а он мял листы, то переворачивая от любопытной соседки, то заглядывая в них, убеждаясь, что строчки на месте. Когда предложили почитать всем желающим, оглянулся на взметнувшиеся руки, а своей не поднял — не поднялась. С этой соседкой было по пути, даже проехали в вагоне, она замедленно говорила, что учится в Лите на семинаре Рейна, у нее были влажные бирюзовые глаза и тень усиков над губой — больше не свиделись и в этот клуб не приходил.
В следующий раз в богемном подвале сутулые, тридцатилетние старички представляли модный альманах, зачитывая оттуда. В конце вечера он отдал главному из них свое, приписав сверху имя и телефон. Поэты отправились в другой отсек подвала, взяли водки и селедки, дымили и смеялись, он потягивал пиво за стойкой и косился на них, улавливая обрывки гениальных фраз. Когда они закончили, было очень поздно, на одном из стульев остались его листы — первая страница желтела маслянистым полумесяцем, пропитавшим остальные, но с каждой страницей бледнее, — забрал стихи и побежал к метро, и опоздал на последний поезд.