Объединенные голодным бытом: какой была жизнь писателей в Переделкине в годы войны
Летом 1943 года писатели возвращались в Переделкино из эвакуации, находя разоренные дома, уничтоженные архивы и библиотеки. В это же время на одной из дач появился пионерский лагерь, в котором жили дети писателей-фронтовиков: среди его воспитанников были маленькие Андрей и Марина Тарковские. Forbes Life публикует отрывок из книги Анны Козновой «Городок писателей в Переделкине: люди и положения» о том, как литераторы налаживали жизнь поселка в военное время.
Книга Анны Козновой «Городок писателей в Переделкине: люди и положения», вышедшая в издательстве «НЛО», представляет собой документальное исследование пятнадцати лет советской литературы: с начала 1930-х годов до 1945 года. Опираясь на архивные источники и личные свидетельства — строительные сметы и агентурные донесения, воспоминания и предсмертные записки, Кознова рассказывает о том, как строился писательский городок, как складывалось его сообщество и как его обитатели переживали один из самых трагических периодов XX века.
В центре внимания — судьбы Бориса Пастернака, Бориса Пильняка, Александра Афиногенова, Константина Федина, Всеволода Вишневского, Исаака Бабеля и других авторов, чьи жизни оказались неразрывно связаны с этим местом.
Анна Кознова — кандидат филологических наук, исследователь, автор работ по истории советской литературы. С разрешения издательства «НЛО» Forbes Life публикует отрывок из книги.
Возвращение
В 1943 году писатели стали возвращаться в Переделкино из эвакуации. Их ждали разоренные дома, в которых не сохранилось почти ничего от прежнего быта. «Бесследно, до последнего листка исчез мой архив, все мои книги, бесследно исчезла вся утварь и весь „быт“... В архиве — 23 года моей жизни», — писал жене Константин Федин.
Во время войны в Переделкине стоял автомобильный батальон, находилась танковая мастерская, и все участки были изрыты шинами, а на гаражах написаны названия автомобильных цехов.
Случались пожары—так, сгорел небольшой дом, занимаемый Александром Беком, и дача семьи Ивановых. В их доме хранились боеприпасы, при воспламенении его оцепили, и возможности вынести вещи не было. В пожаре были уничтожены и вещи Пастернаков—рукописи ранних вещей, а также картины Леонида Осиповича Пастернака. В марте 1942 года Пастернак сообщал Чуковскому новости о происходящем в Переделкине:
Сейчас получено известие, что новые обитатели городка писателей привели все в совершенное разрушенье и загадили, переносили вещи из дачи в дачу, раскурили Павленковскую библиотеку, трижды загорались дачи Сейфуллиной, Кассиля и Ивановых. Первые удалось отстоять, а Ивановская сгорела. Мне жалко только папиных работ, но ведь я ко всему был готов и все предвидел. Не правда ли, умилительно?
Угнетенная видом своего разоренного дома, Вера Инбер сокрушалась о пропаже фотографий, газетных вырезок, дневников:
Вернее всего, пошло на растопку печей. И хорошо, если бы только так. Грустно думать, что разрозненные и бесприютные мои бумаги бродят где-то по чужим рукам...
Николай Чуковский писал, что военные уходили из Переделкина, не тронув многотомную библиотеку деда, и даже своеобразно пополнили ее: оставили выданные им тома «Краткого курса истории ВКП(б)». А дальше—на дачи проникли местные жители и уничтожили библиотеку. Потрясенный Корней Чуковский записывал в дневнике 24 июля 1943 года:
Был вчера в Переделкине — впервые за все лето. С невыразимым ужасом увидел, что вся моя библиотека разграблена. От немногих оставшихся книг оторваны переплеты. Разрознена, расхищена «Некрасовиана», собрание сочинений Джонсона, все мои детские книги, тысячи английских (British Theatre), библиотека эссеистов, письма моих детей, Марии Б. ко мне, мои к ней—составляют наст на полу, по которому ходят. Уже уезжая, я увидел в лесу костер. Меня потянуло к детям, которые сидели у костра. — Постойте, куда же вы? — Но они разбежались. Я подошел и увидел: горят английские книги и между прочим—любимая моя американская детская Think of it и номера «Детской литературы». И я подумал, какой это гротеск, что дети, те, которым я отдал столько любви, жгут у меня на глазах те книги, которыми я хотел бы служить им.