Коллекция. Караван историйЗнаменитости
Тамара Семина: «После «Воскресения» у меня никогда больше не было кинопроб, просто предлагали роль»
«Операторы встали на изготовку, я пошла по шпалам — и вдруг мимо меня со свистом полетел совсем не запланированный поезд. Упав от возникшего ветра на колени, крикнула операторам: «Снимайте!» Один испугался и убежал: эту сумасшедшую вот-вот под колеса затянет! Другой, с нервами покрепче, камеру не бросил. Состав промчался, я встала, шатаясь, добралась до Андрюхи и схватила его так, что он аж задрожал! Когда увидел мое лицо, слова застряли в горле! Так мы сыграли знаменитую сцену, во время которой у всех зрителей без исключения рекой льются слезы».
— Тамара Петровна, известно, что ваши родители были далеки от кино, театра. Как вы принимали решение поступать на актерский факультет ВГИКа?
— На эмоциях, это получилось спонтанно. Я не мечтала об актерской карьере. В Москву учиться на артистку отправилась только для того, чтобы сбежать из дома.
Мой отец, Петр Федорович Бохонов, был кадровым военным, командиром танкового взвода. Мама, Тамара Васильевна, никогда не работала, да и хозяйством себя сильно не обременяла. Мной и младшим братом Валеркой занималась няня, еще была помощница, которая готовила еду и убиралась. Жили мы в красивом особняке.
Как только началась война, папа ушел на фронт. Первую похоронку получили в 1941 году, вторую — в 1942-м. А в 1943-м пришло письмо, где говорилось, что Петр Бохонов пропал без вести. Адрес отправления всегда был новый, поэтому после третьего случая мама надеялась на очередную ошибку. Всем говорила: «Петя не мог погибнуть, мы же его ждем!» Мы перебрались из Льгова к бабушке в Брянск. Теперь наша семья занимала половину финского домика, точнее сказать, ютилась в ней, поскольку с дедушкой и бабушкой жили не только мы, но и мамины сестры Павлина, Нина и Александра с двумя детьми.
Война закончилась, а папа так и не вернулся. К маме сваталось множество достойных женихов, в основном демобилизованных военных. Притащив из Германии шелка и бархат, кожаные диваны и кресла, они были людьми обеспеченными. Но, как правило, выдвигали условие: «Оставь детей бабке, тогда подарю тебе райскую жизнь». А мама отвечала: «Пойду замуж только за того, кто будет любить сына с дочкой больше, чем меня!»
И такой человек нашелся. Петр Васильевич Семин был водителем ЗИМа, мы его обожали и приходили в особенный восторг, когда он подъезжал к нашему дому на здоровенной красивой машине, закидывал нас с Валеркой, как килек, в кабину и катал по городу. К слову, дядя Петя родился в один день с моим отцом — 12 июня 1911 года. Так что я дважды Петровна.
В первый класс я пошла в Брянске, меня записали в классный журнал как Бохонову. И вдруг во второй четверти старенькая учительница Анастасия Филипповна вызывает к доске: «Семина Тамара!» Я спокойно сижу. Тогда она подходит, гладит меня по голове и говорит: «Томочка, ты теперь Семина». Ребята загудели, зашушукались, никто ничего не понимает, в том числе и я. Оказалось, мама расписалась с дядей Петей и он нас с Валеркой усыновил.
В тот день был какой-то праздник, когда мы вернулись из школы, мама накрывала на стол. Подозвала нас с братом и говорит:
— Деточки, это теперь не дядя Петя, а ваш папа.
— Мам, как же так?! Ты же сказала, что наш папа обязательно вернется!
И сначала я, сволочонок, а за мной и Валерка вообще перестали как-либо называть отчима. И как он терпел? Но не изменил к нам отношения, да и мы в душе продолжали его любить, а произнести «папа» не могли. И так продолжалось десять лет!
Забегая вперед, скажу, что я все-таки назвала его папой. Когда уже училась во ВГИКе, соседка по комнате Лида Федосеева однажды говорит: «Сем, там твой отец стоит на проходной, на первом этаже». Я как услышала, почему-то страшно перепугалась, спряталась в туалет. Лидка меня оттуда выволокла, а Машка Львова еще и с лестницы спустила. Скатываясь, я в падении закричала: «Папочка!» Бухнулась ему на грудь, и оба зарыдали. Петр Васильевич привез картошку и капусту, со всеми в общежитии перезнакомился, мы устроили пир горой. Ребята потом не раз интересовались: «Сем, твой батя скоро приедет?» А он, когда вернулся домой, похвастался: «Ой, как дочка меня встретила! Назвала папочкой!» Валерка посидел, подумал и говорит: «Ладно, прости нас, можно я буду звать тебя батей?»
Позже в нашей семье появились сначала братик Павлик, потом сестра Галочка. И все свое внимание мать сосредоточила на них. Почему она решила, что нам с Валерой больше не нужны ее забота, любовь, ласка, не понимаю. Только мы постоянно чувствовали себя ненужными, лишними, балластом. А отчим нас обожал, любил так же, как своих детей.
Окончив семилетку, я перешла в восьмой класс. Мы уже перебрались в Калугу. За обучение в старших классах тогда платили 150 рублей в год. Из-за этих денег мать меня буквально запилила: «Иди работать или поступай в техникум!» Еле доучилась тот самый восьмой класс. И снова те же разговоры. Отчим пришел домой, я реву.
— Что случилось?
— Мамка говорит: «Иди работать или в техникум». А я хочу окончить десятый класс и поступить в институт.
— Дочка, хочешь учиться — учись!
— А как же деньги?
— Ничего, заработаю.
Кстати, навещая меня в институтском общежитии, отчим нередко совал 25 рублей (сумма огромная по советским временам), но всегда просил: «Доченька, только маме не говори». А когда ее не стало, он собрал семейный совет и объявил:
— Тамара у нас старшая, значит, теперь самая главная.
— Пап, что ты говоришь? Только ты здесь самый главный человек!
Так и было. Я очень его любила! А потом он начал жаловаться:
— Ой, дочка, у меня что-то с желудком. Болит и болит. Даже кефир пить не могу...
— Пап, умоляю, серьезно обследуйся!
У меня съемки, не могла вырваться! Денежку высылала, часто звонила, а сама не ехала. Так и не успели проститься. Как же я переживала! Он оказался роднее всех родных.
Десятилетку я оканчивала в школе рабочей молодежи, там же работала библиотекарем. Литературу нам преподавал Булат Окуджава. Его ссылка в деревню Шамордино закончилась, ему разрешили работать в областном центре, но в общеобразовательную школу не пустили. Тоже мне, нашли политически неблагонадежного! После школы я думала поступать в пединститут. Но однажды зашла к подружке Римке, мы собрались на занятия в драмкружок. Их руководитель попросил меня что-нибудь прочитать. Прочитала, покривлялась, а он возьми да и скажи Римме: «Этой девочке надо учиться на артистку». И та начала вдалбливать: «Том, ну его в баню, твой пединститут! Послушайся Василия Филипповича».
В итоге я заняла у соседки тети Ани сто рублей и, оставив дома записку «Не ищите меня и не заявляйте в милицию, уехала в Москву учиться на артистку», села в поезд. При этом про вузы, где можно получить соответствующее образование, абсолютно ничего не знала, просто собиралась подойти к доске объявлений и отыскать что-нибудь подходящее. Но судьба распорядилась по-своему.
— Как вы стали студенткой ВГИКа?
— В день приезда в столице шел дождь стеной, я вымокла до нитки. Вышла на площадь перед вокзалом и прыгнула в первый попавшийся троллейбус. Он тронулся, а я от пережитого волнения задремала. Водитель растормошил на конечной остановке.
— Ой, дяденька, а можно я тут в салоне переночую? Мне завтра в институт!
— Я тебе переночую! Вот сдам в милицию!
Выгнал. Смотрю — на табличке над остановкой название: «Киностудия имени Горького». Думаю: ух ты, прямо куда надо приехала! Завернула за угол, а там — Всесоюзный государственный институт кинематографии. Дождалась утра во дворе на лавочке. После дождя штапельное платьице с юбкой солнце-клеш мятое, вместо прически на голове — ужас. В таком виде и явилась в приемную комиссию. А там говорят: «Прием документов на актерский факультет закончен, очень большой в этом году наплыв абитуриентов». И вот иду я, убитая, по коридору, и думаю, что делать дальше. Домой не вернусь. Завербуюсь, пожалуй, на Дальний Восток, на сейнер, буду ловить рыбу. Вдруг навстречу крупный усатый кавказец:
— В чем дело? Почему такая грустная?
— Да вот, документы не приняли.
— За мной!
Вернулись в приемную комиссию. Мужчина говорит:
— Надежда Павловна, возьмите документы у этой несчастной! На нее же без слез смотреть невозможно!
— Ой, Ким Арташесович, они же ходят и ходят, прими да прими. Потом ей еще и общежитие предоставь. Тебе надо общежитие?
— Надо!
— Ну вот, видите!
Мужчина оказался деканом постановочного факультета Кимом Тавризяном. Если бы не он, не было бы артистки Тамары Семиной!
На экзаменах басню «Осел и Соловей» я протараторила так, что приемная комиссия очень смеялась. А набиравшая курс Ольга Ивановна Пыжова спросила:
— Слушай, а почему у тебя осел пьяный?
— Не знаю.
— Ну ладно, хорошо! Посмотри в окошко, какую картину видишь?
Я же не знала, что это тест на наблюдательность.
— Вы издеваетесь? Второй этаж! Ну, дерево стоит, дом какой-то.
— Умница. А петь умеешь?
— Не знаю, пела в роще брату и сестре цыганские романсы.
Было такое дело. Когда доходила до слов «в грудь вонзает двенадцать столовых ножей», начинала рыдать. Галя и Павлик тоже принимались реветь. Это и исполнила приемной комиссии, а еще модную песню об Индонезии. И была принята.
— И несмотря на то что студентам категорически запрещалось сниматься, вам разрешили?
— Против моего участия в дипломной работе Рениты и Юрия Григорьевых «Дорога на фестиваль», посвященной Всемирному фестивалю молодежи и студентов в Москве, возражать не стали.
Работалось легко, картину снимали на теплоходе «Победа», курсировавшем по маршруту Одесса — Батуми. Однажды в Одессе стояла на улице в ожидании режиссеров. Смотрю, рядом маячит какой-то худой тип, бросая взгляды в мою сторону. Наконец Григорьевы подходят, и он бросается к нам, интересуется у Рениты и Юры, что они тут делают.
— Да вот, диплом снимаем.
— А кто эта красавица с вами? Просто Ассоль!
— Студентка Пыжовой.
— Меня зовут Марлен Хуциев. Хочу пригласить вас в настоящее кино, — сказал он, обращаясь ко мне.
— Большое спасибо, но я боюсь Ольги Ивановны.
— Я с ней договорюсь!
На том и расстались. Пыжова к Хуциеву не отпустила. Марлен начал снимать в главной женской роли девочку из Харькова. Но был недоволен, в душу ему запала я. Он дождался летней сессии и снова пришел к моему мастеру: «Отпустите Семину, обещаю снять ее за каникулы, на занятия не опоздает». И, видно, так достал Ольгу Ивановну, что та дала разрешение.
А поскольку «Два Федора» делали на Одесской киностудии, я снова попала на море, и это было счастьем! Главная роль только очень мне мешала! Каждый день подходила к Хуциеву:
— А завтра есть съемка?
— Слушай, что ты меня все время об этом спрашиваешь? Какие у тебя тут еще могут быть дела? Ты должна думать только о роли!
— Марлен Мартынович, я на море хочу!
— Господи, детский сад какой-то! Утвердил на свою голову, — ворчал он.
Мой партнер Вася Шукшин тоже не жаждал сниматься, когда Хуциев предложил ему роль: «Я на четвертом курсе режиссерского факультета, зачем мне это?! Стоять по другую сторону камеры? Да никогда в жизни!» Но Марлен настоял: «Мне нужен именно ты, твои глаза, твоя походка, кирзовые сапоги». И Васька сдался. Шукшин был чудесным человеком!
Поскольку в фильме мы играли влюбленных, многие интересуются, было ли что-то у нас с Шукшиным. Нет, каждый жил своим. У меня одно желание: только бы поскорее съемка закончилась — и на море! У Васи то же самое — поскорее к подружкам-буфетчицам Шуре и Клаве, которые его обожали, кормили-поили.
— Фильм оказался успешным, его посмотрели более двадцати миллионов зрителей. Как складывалась после этого ваша актерская жизнь?
— В картине с символическим названием «Все начинается с дороги» был потрясающий актерский ансамбль: Нонна Мордюкова, Людмила Хитяева, Виктор Авдюшко, Сергей Гурзо, Иван Петрович Рыжов. И в эту компанию попали два зелененьких молоденьких артиста — Саша Демьяненко и я. Как же корифеи нас опекали, как делились опытом! Мы с Сашкой старались учиться у каждого из них.
У Мордюковой в жизни тогда случилась драматическая полоса: она разводилась со Славой Тихоновым. На съемки Нонна захватила с собой сына Вовочку, купила ему симпатичную матроску, нарядила. Он выглядел настоящим кукленком, постоянно вертелся под ногами, и всем хотелось потискать его. А сама Мордюкова часто сидела в сторонке, подперев щеку рукой, и наблюдала за сыном. Вовка бегает, играет, а она вдруг пускает слезу: «Деточка моя, сиротинушка, что ж твоя мамка наделала?! Выгнала папку!» Парень только что веселился, смотрит, мамка его рыдает, и тоже начинает плакать. Тогда Нонна прижимает его к себе, приговаривая: «Не плачь, ты моя сиротинушка, кровиночка. Ну и правильно мамка сделала. Нам с тобой и без папки хорошо будет». Ой, Нонна — это цирк с конями!
— Многие по сей день считают вашей лучшей ролью Катюшу Маслову из «Воскресения».
— Софья Милькина, жена и бессменный второй режиссер Михаила Абрамовича Швейцера, увидела меня в студенческом спектакле «Женитьба» по Гоголю. Я слышала, что Швейцер приступил к экранизации «Воскресения», уже шли пробы на роль Катюши Масловой, на них перебывали, кажется, все артистки Советского Союза. Знаю, что на Катюшу претендовали Зина Кириенко, Таня Самойлова, которая получила признание, сыграв главную роль в картине «Летят журавли». Но меня тоже вызвали.
Когда узнала, решительно отказалась: «Нет-нет! Я всего лишь студентка, кто меня утвердит?! Даже не поеду на студию». Однокурсники уговаривали: «Сем, сходи, тебе за это заплатят, накроешь стол, погуляем, давай!» Я и согласилась, но оценивала свои возможности объективно, была уверена, что ничего не получится. Поэтому полностью раскрепостилась, никакого испуга, никаких тяжелых переживаний! И в итоге роль получила.
Лишь позже узнала, что Михаил Абрамович сильно сомневался, доверить ли такую ролищу студентке четвертого курса, говорил Софье Абрамовне: «Сонь, ты с ума сошла, посмотри: в этой девчонке 40 килограммов, какая она Катюша?» Но Милькина была непреклонна: «Миша, возьми эту девочку, ты посмотри, какие у нее глаза!» А он поначалу видеть меня не мог. Я это ощущала, но Софья Абрамовна успокаивала: «Детка, не волнуйся, мы проведем без него фотопробы, кинопробы, все сделаем и просто покажем их ему на экране». Огромная им благодарность, никогда их не забываю, молюсь о них.
Съемки нередко оканчивались за полночь. Студийный газик развозил нас по домам. Как-то встали на светофоре, оператор Эра Савельева схватила меня за руку: «Не двигайся! На тебя сейчас правильно падает свет, он по-особому высвечивает твои глаза, так и буду завтра снимать!»
Позже, когда мы встречались в коридорах студии, Эра Михайловна говорила:
— Видела новый фильм с тобой. Где твои потрясающие глаза?!
— Эра Михайловна, эта претензия не ко мне, а к вашим коллегам-операторам.
— Бездари они все!
Жаль, что во время работы Швейцер и Милькина сильно рассорились с Савельевой. Над второй серией работал уже Сергей Сергеевич Полуянов, замечательный оператор, гениально снявший эпизод прохода каторжан, превративший на экране Подмосковье в Сибирь так, что отличить невозможно. Но в том, что касается крупных портретных планов, ему было трудно тягаться с Савельевой.
Я очень боялась сцены, где Катюша в зале суда кричит: «Не виновата я!» Призналась Софье Абрамовне. И вот конец рабочего дня, Милькина предупреждает: «Завтра снимаем суд, но, чтобы ты не боялась, я попрошу группу задержаться и все отрепетировать. Ночью отдохнешь, а утром спокойненько сыграешь». Я дико устала, на мне лица не было. Шла в павильон как на лобное место. Но рванула, не заметив, как Савельева включила камеру. Швейцер похвалил: «Молодец, деточка, отдыхай, ни о чем не думай!» Утром пришла на студию собранная:
— Софья Абрамовна, давайте снимать то, что мы вчера отрепетировали.
— Детка, да мы вчера все и сняли! Ты так хорошо сыграла! Лучше у тебя не получится.