Максим Горький
1.
Горького сейчас читают очень мало — как-то не до него, да и реальность той России, несмотря на множество параллелей, кажется слишком далёкой от сегодняшней. Главное же — его тексты и сам его псевдоним как-то не ассоциируются с удовольствием, которое в идеале должно сопровождать литературу. Человек читает не ради расширения своих горизонтов и уж подавно не для карьеры — он радоваться хочет, ему должно быть интересно. А на Горького прочно наклеен ярлык социалистического реалиста, революционера, впоследствии сталиниста, чуть ли не помощника Сталина в цензурировании и оболванивании русской литературы. На самом деле, конечно, всё это очень далеко от истины. Горький был первоклассным рассказчиком, мастером сильной и точной детали, знатоком жутковатых русских фабул. Чуковский в своей статье о «Детстве» не зря писал, что мир Горького населён дикими, озверевшими людьми, главное наслаждение которых состоит во взаимном мучительстве. У Горького был в самом деле специфический взгляд на русскую историю, потому что соприкасался он с нею в местах тёмных и жестоких — в русской деревне, в провинциальном городе, в ночлежках, в сектах. Отсюда его мрачное представление о современниках, согражданах и человеческой натуре вообще: «Я думаю, что русскому народу исключительно — так же исключительно, как англичанину чувство юмора — свойственно чувство особенной жестокости, хладнокровной и как бы испытывающей пределы человеческого терпения к боли, как бы изучающей цепкость, стойкость жизни. В русской жестокости чувствуется дьявольская изощрённость, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами “психоз”, “садизм”, словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтоб русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы. Если б факты жестокости являлись выражением извращённой психологии единиц — о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека.
В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда — вниз головой — пленных красноармейцев, оставляя ноги их — до колен — на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землёю, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнётся позднее других. Забайкальские казаки учили рубке молодёжь свою на пленных.
В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землёю и наблюдали, как эти — нарочито неправильно распятые люди — мучаются.
Вскрыв пленному живот, вынимали тонкую кишку и, прибив её гвоздём к дереву или столбу телеграфа, гоняли человека ударами вокруг дерева, глядя, как из раны выматывается кишка. Раздев пленного офицера донага, сдирали с плеч его куски кожи, в форме погон, а на место звёздочек вбивали гвозди; сдирали кожу по линиям портупей и лампасов — эта операция называлась “одеть по форме”. Она, несомненно, требовала немало времени и большого искусства.
Кто более жесток: белые или красные? Вероятно — одинаково, ведь и те, и другие — русские».
Эта статья Горького в России не печаталась даже и во время перестройки, полностью была опубликована только в 2003 году — но, думаю, имен но из-за оценок, потому что факты, приводимые в ней, в России более-менее известны. Горький прав — русская жестокость не эволюционирует, она уже и в XVII веке достигла феноменальной изощрённости. К ней — и, соответственно, к пыткам — одинаково склонны и царские сатрапы, и их жертвы, представители затравленного народа. Горький — знаток по крайней мере двух сфер: с одной стороны, его как художника весьма сильно интересуют крайние формы жестокости, мучительства, психологических, а не только физических пыток. С другой — ему весьма интересны всякого рода чудаки и оригиналы, создатели собственных философских систем. Он сам был создателем именно такой системы, которая называлась богостроительством: Бога ещё нет, утверждал он, но будет, мы создаём его коллективно, и наша коллективная воля уже сегодня способна творить такие чудеса. Ленин люто ополчился на эту идею, ибо считал «всякого боженьку» сладкой ложью, а религию обзывал труположеством. Но сегодня и вполне убеждённые материалисты — они называют себя «физикалистами» — полагают, что сознание существовало прежде бытия, что физические законы и платоновские символы определяют наше бытие, а не наоборот. Одна из самых современных теорий настаивает на том, что после смерти, утратив личную форму и биографию, мы возвращаемся к некоей коллективной воле, привносим в неё свой опыт и ждём, пока нас снова вставят в какую-нибудь телесную форму: Бог как бы распределён между людьми, хотя, как показывает история, не всеми. Есть такие, в которых его нет. Как бы то ни было, горьковская идея красива и позволяет единомышленникам по верх всех барьеров действовать совместно.
Горький, как никто другой из русских классиков, нуждается в издании вроде «карманного такого-то» — карманного Джойса, Конрада, Хеллера. Это американский, эффективный подход: из писателя надёргиваются наиболее читабельные фрагменты, и те, кому не хватает терпения читать фолианты, получают краткую антологию, сливки сливок, избранное по вкусу и с комментарием другого профессионала. Выбираются при этом не только и не столько показательные фрагменты, иллюстрирующие авторскую философию или характерные для него манеры, — но попросту интересные, самые живые. Из тридцати томов Горького несложно было бы отобрать именно эти потрясающие истории — вроде рассказа «Сторож», который содержит в себе чуть ли не самую грубую и грязную порнографию в истории русской литературы, а между тем спокойно печатался при советской власти. Я включил бы туда прекрасный подростковый рассказ «Страсти-мордасти» и раннюю зарисовку «Однажды осенью», потрясающий — наверное, лучший у него — трёхстраничный рассказ «Мамаша Кемских», довольно-таки ницшеанский «Рассказ о первой любви», одну из лучших в ХХ веке хроник наступающего безумия «Голубая жизнь», выдающийся очерк «Пожары»...
Значительную часть этого однотомника составляли бы главы из «Жизни Клима Самгина», а именно вторая половина третьего тома, где речь идёт о Марине Зотовой, и несколько глав из четвёртого, где расследуется (безуспешно) её загадочное убийство.
2.
Гибель Марины Зотовой — оригинальный русский жанр, детектив без разгадки; точней, его разгадку оставили на читательской совести.
Формально этот разомкнутый детектив, составляющий примерно четверть от большого аморфного романа «Жизнь Клима Самгина», — очередная вариация на один из трёх сюжетов русской литературы, в которых, как в трёх соснах, она блуждает двести лет (а никаких других сюжетов в ней не обнаруживается, хоть плачь): противоречие истины и Родины — как будто одно без другого возможно, столкновение маленького человека со сверхчеловеком — иногда их дуэль — и столкновение слабого мужчины с сильной женщиной (по Эткинду, слабого чело века культуры — с реальной жизнью). Сильная женщина — хлыстовская богородица Марина Зотова, глава таинственной общины, в которой практикуются так называемые радения на грани свального греха; Горький вообще всегда особенно интересовался сектантами, много с ними общался и часто описывал. Есть у него огнепоклонники, бегуны, хлысты, множество купцов-староверов, имеются скопцы, есть и община Зотовой, больше всего похожая на пятидесятников, но с некоторым — тоже традиционно горьковским — уклоном в мрачную эротику.